Чтоб ты жил на одну зарплату...
В России корни взяточничества уходят к истокам государственности и на ранней стадии ее развития смыкаются с другим, не менее характерным для русской жизни явлением, — «кормлением» администрации за счет посадского и уездного населения. «Мирские расходы на воеводу и подьячих, — замечает С. М. Соловьев, — были делом обыкновенным, не возбуждали ропота и жалоб». Исключение представляли отдельные случаи, когда «иной воевода хотел кормиться уже слишком сытно». В таких условиях грань между законными требованиями и злоупотреблениями администрации была трудноуловимой и очень зыбкой.

В московских приказах, несмотря на выплату казенного жалованья большей части служащих, «кормление от дел» было важным и вполне легальным источником доходов, в три и более раз превышавшим денежные оклады. В представлении людей XVII века существовало четкое деление доходов «от дел» на законные и незаконные, хотя с позиций правовых норм более позднего времени отличия между так называемыми «почестями», «поминками» и «посулами» были едва различимы. Из «корыстных» доходов правительство признавало законными денежные и натуральные приношения должностным лицам до начала дела («почести») и приношения после окончания дела («поминки»), но преследовало «посулы» (собственно взятки), которые расценивались как вымогательство и «скверные прибытки». Посулы, непосредственно связанные с нарушением закона, были крупнее почестей и поминок и достигали 100 и более рублей, поэтому их получение сурово преследовалось правительством и каралось кнутом невзирая на социальный статус взяточника.


Тем не менее этот важнейший источник материального благополучия бюрократии сохранял свое значение как в XVIII, так и в первой половине XIX века. Во все судебные учреждения, от земского суда до Сената, проситель никогда не приходил с пустыми руками. По понятиям того времени добровольные приношения были вполне законны, и отказываться от них «значило бы обидеть просителей и выказать пустой педантизм». В конце 1830-х годов благоприятное решение дела в Сенате обходилось до 50 тысяч рублей. Кроме таких разовых «дач», практиковались и постоянные «кормления» администрации откупщиками, горнозаводчиками, солепромышленниками, помещиками и другими лицами, особо заинтересованными в благорасположении администрации. По свидетельству современников, именно из этого источника губернские чиновники «черпали такие суммы, которые были необходимы для удовлетворения потребностей приличной известному чину и положению жизни». Например, в конце 1830-х годов откупщик ежегодно платил губернатору Симбирской губернии 10 тысяч рублей ассигнациями, вице-губернатору 20 тысяч, прокурору, «как человеку слабому и безгласному», только три тысячи рублей, каждому советнику по две тысячи рублей». Документальным подтверждением существования таких отношений с местной администрацией служат обнаруженные мною в Отделе письменных источников Государственного исторического музея ежегодные (за 1804–1852 годы) «ведомости» о выдаче чиновникам денег, хлеба и проч. «для снискания благосклонности по делам» пермских имений кн. С. М. Голицына. Заглавие и содержание этих документов дают основание назвать их сводными годовыми отчетами о подкупе администрации Пермской губернии. В отдельные годы «пособия» кн. Голицына пермским чиновникам в два-четыре и даже шесть раз превышали казенное жалованье. Например, уездный судья при окладе в 300 рублей получал из «Главного правления пермских заводов, промыслов и вотчин кн. Голицыных» денежных и натуральных выплат в общей сложности на 600–1600 рублей в год, годовое жалованье земского исправника в 250 рублей весомо дополняли 1000–1800 рублей, поступавшие из того же источника. О широком распространении системы «кормлений» администрации говорит тот факт, что ее практиковал, хотя и по другим соображениям, даже очень богатый и безукоризненно честный киевский губернатор (в 1839–1852 годы) И. И. Фундуклей. Он считал, что если богатые помещики не будут выделять средства на содержание чиновников полиции, «то средства эти они будут получать от воров». Это обстоятельство играло далеко не последнюю роль в широком распространении злоупотреблений, вызывало неуважение к закону, способствовало формированию правового нигилизма и, в конечном итоге, оказывало развращающее влияние на общество.


Радикальный характер реформ

В русской истории существует определенная закономерность, которую давно заметили современники, жившие в преобразовательные эпохи: проведение реформ в России неразрывно связано с усилением коррупции. К таким периодам истории относятся годы правления Петра I, когда реформированию подверглись все сферы жизни российского государства, а казнокрадство и взяточничество достигли невиданных масштабов, поразив все этажи государственного управления. Злоупотребления канцелярских чиновников, часто не имевших других средств к существованию, были ничтожными по сравнению с теми, какие допускали ближайшие соратники царя-реформатора. «Губернаторы радеют токмо о своих карманах: киевский губернатор высылает в свой московский дом деньги не мешками, но уже возами… — писал Петру I неизвестный русский доноситель из Голландии. — Иностранные купцы высылают серебро и золото из России, что запрещено в чужих землях. Вельможи кладут деньги в чужестранные банки, Меншиков, Куракин, князь Львов». Действительно, только у кн. А. Д. Меншикова, после его ссылки в Сибирь в 1727 году, обнаружилось девять миллионов рублей в банковских билетах Лондонского и Амстердамского банков, не считая четырех миллионов рублей наличных денег, драгоценностей на сумму свыше миллиона рублей и 105 фунтов золота в слитках и сосудах.


Безнаказанность

Служебное положение для получения дополнительных доходов с успехом использовали не только российские чиновники, но и их европейские коллеги. Однако, в отличие от России, в странах Европы взяточничество каралось законом, независимо от служебного положения чиновника. Так, в 1847 году министр общественных работ Франции Ж.-Б. Тэст за получение взятки был приговорен к 10 годам заключения. Невозможность обеспечить чиновников достойным жалованьем заставляла русское правительство терпимо относиться к подобным злоупотреблениям. Правительство, не соблюдая своих обязательств по отношению к служащим государственного аппарата, не могло требовать бескорыстного исполнения служащими своих обязанностей. Например, в 1847 году за должностные преступления были судимы восемь процентов всех чиновников IX–XIV классов (4 131 человек из 50 877), но около половины этих служащих возвращались на гражданскую службу. В том же 1847 году среди чиновников IX–XIV классов число бывших под судом составляло около 3,5 процента (1 754 из 50 877 человек), а чиновников первых восьми классов — 3,7 процента (400 из 10 771 человека). Следует заметить, что в случае недоказанной вины чиновника суд оставлял его «в подозрении»; при такой формулировке пребывание под судом не сказывалось на карьере чиновника. Например, в 1830-е годы должность председателя 1-го департамента Московской палаты уголовного суда занимал чиновник, дважды побывавший под судом.

Любовь Писарькова. Чиновник на службе конце XVII — середине XIX века.