Гуд бай, Америка! или О силе молитвы. Специально для alpaca.


Много лет назад я обнаружила странную и сильную особенность попсы: она настолько пуста, что способна вместить воспоминание. Вместить почти с тою же силою, что и запах. Больше она ни на что не годна, но само по себе это свойство настолько важно для человека, что оно одно способно прокормить целую промышленность.

Дело происходит в Риге, году примерно в 1991. Осень - как тогда говорили - евреи улетели.
Вашей покорнейшей 21 год. Она занимается историей русской литературы ХХ в. и уже имеет печатные работы. Кроме того, у нее уже много лет долго и мучительно умирает отец от рака мозга. Ее тогдашний друг исхлопотал ей командировку в Ригу за счет журнала "Театр", чтобы она хоть немного отдохнула и написала статью.

Попробуйте вспомнить атмосферу конца света, которая царила тогда в бывшем СССР, если вы застали его, или просто вообразить ее.
Мир рушился, и наступал конец времен. Это было понятно всем и ощутимо для всех.


Не вспомню уже, в какой момент в мой номер на двоих подселили Наиру Папикян, начинающую певицу, тогдашнюю студентку Ереванской консерватории; помню только, что через несколько лет я слышала о ней по радио как о восходящей звезде армянского вокала. Жива ли она теперь, поет ли? Бог весть.

Вместе с Наирой в номере появились толпы гостей, проходной двор, состоявший из ереванских консерваторских студентов, которые беспрестанно приходили, уходили, играли, ели, пели и разговаривали, ведя себя неизменно очень воспитанно и мило. Ваша покорнейшая, которая была в Риге изрядно одинока, вдруг ощутила себя в родственной восточной среде, расцвела и радовалась жизни.

Из гостиничного ресторана непрестанно неслось "Гуд бай, Америка!" - днем и ночью - и ах, как многое происходило ночью, когда можно было уже наконец беспрепятственно разговаривать вволю.

Вы правильно поняли меня, дамы и господа. Ну конечно, там был прекрасный юноша, талантливый музыкант, к своим 20 с небольшим годам игравший на множестве инструментов, очаровательный и теплый человек, сын армянского священника, ангел с огромными прекрасными глазами... Само собой понятно, помолвленный с такой же прекрасной девушкой и даже трогательно сохранявший девственность до свадьбы, о чем он рассказывал всем и каждому. Юношу звали Нерсес, и ваша покорнейшая, как вы и сами догадались, просто не могла не влюбиться.

А что вы хотите? Осень, евреи улетели. Опять же, конец света. И, само собой понятно, юноша не мог не влюбиться в ответ - он целовал вашей покорнейшей руки, разговаривал с нею целыми ночами и обещал ей "У тебя первенец будет сын". Все было очень чисто и честно, очень по-юношески пронзительно, и из ресторана неслось непобедимое "Гуд бай, Америка!". Через несколько дней Нерсес должен был выехать в Нагорный Карабах, давать концерт армянским боевикам, воевавшим там.

А потом настал день, когда всем им пришлось уехать, и ваша покорнейшая проводила их в аэропорт, увидела последнюю выкуренную Нерсесом сигарету, ощутила последний поцелуй на своей руке, а потом осталась на вокзале и вдруг услышала за спиной голос девочки: "Ну, все!". Обернулась - а девочки-то никакой за спиной и не было.
Переутомление, бессонные ночи.

После нескольких писем, понятное дело, переписка заглохла, да и ваша покорнейшая. несмотря на крайнюю молодость, все-таки не настолько была глупа и понимала, что женится человек и что нечего в его жизнь влезать. Повздыхала-повздыхала и перестала ждать писем. А время, между тем, шло.

Через пару месяцев глубокой ночью вдруг раздался звонок. "Ты помнишь меня, - сказал голос, - Я друг Нерсеса, Гнел", - и у вашей покорнейшей вдруг прыгнуло сердце. "Помнишь, он поехал в Карабах? Знаешь... ты только не волнуйся... в общем... убили его. Шальная пуля".

Через полтора часа Марина, моя медицинская подруга, приехала за мной. Я со страшной скоростью ходила из угла в угол и безостановочно говорила. Пульс был стабильно 150. Нет, я была в сознании, я не несла околесицы, просто у меня был кризис непонимания. Я не могла больше жить в мире, где накануне свадьбы убивают женихов, сохраняющих девственность для невесты, где убивают музыкантов, где просто убивают детей. В этом мире жить было нельзя. До семи часов утра на меня не действовали никакие транквилизаторы пополам со спиртом, которыми меня накачивали мои медицинские друзья (знающие поймут, насколько это гремучая смесь), в семь я спросила: "Сколько?", услышала "Семь" и тут же уснула, но по пробуждении немедленно принялась за прежнее.

И это продолжалось месяц. Ровно месяц.

Я не могла понять, как можно жить дальше. Это не было горем, не было сочувствием погибшему человеку - не до жиру мне было - это было непониманием и неспособностью жить в таком мире. Весь месяц я занималась только одним: истошно взывала о том, чтобы любой ценой, ценой любого позора и горя меня избавили от этого, чтобы все это как угодно оказалось не бывшим. Взывала, билась головой о стены и теряла рассудок. Даже не потому, что убитый юноша был мне очень дорог - нет, больше того. Просто в таком мире нельзя было больше жить.

И знаете что? Вы будете смеяться.
Бог услышал мои молитвы.

Ровно через месяц ночью раздался звонок, говорил снова Гнел. "Ты знаешь, - сказал он с явной неловкостью в голосе, - Я тебя разыграл. Я хотел понять, насколько Нерсес для тебя важен".
Ваша покорнейшая сначала глубоко вздохнула. Потом засмеялась. Потом произнесла длинную фразу, состоявшую из крайне малоцензурных слов, адресованных говорившему.
Мир восстановился.
И, доложу я вам, он так с тех пор и функционирует исправно.

Нет, дорогие мои друзья, никакая логика никогда не убедит меня, что меня разыгрывали изначально и что розыгрыш раскрылся бы даже в том случае, если бы я не выла, не бросалась бы на стены и не предлагала бы свою жизнь взамен - лишь бы только выкупить обратно осмысленность мироздания. Нет, это слишком глубоко укоренилось в эмоциональном и интуитивном опыте, это было правдой. Я выкупила мир.

Чем мне пришлось заплатить за него? Тем ли нерожденным сыном, которого обещал мне двадцатилетний мальчик, целуя руки в холле рижской гостиницы; душевным ли покоем; разнообразными ли несостоявшимися удачами или многим другим, чего дома не знаешь?

Помилуйте, какая разница?
Помните финал "Жертвоприношения" у Тарковского?

Ну, да, расплата и всякая такая штука. Иаков и его ангел.
Ерунда это все.
Мир-то спасен.