Что если Ему нужнее твои слезы?
Мендл из Коцка хотел, чтобы человек тянулся к истине – пусть даже он никогда не достигнет своей цели, пусть мстительная правда ослепит или умертвит любого, кто откроет ее. Вера – это не все. Есть вера слабых, сломленных людей, обманывающих самих себя. Для Мендла из Коцка “Не укради” означает: “Не укради у самого себя. Не вводи себя в заблуждение”.

Заметив юного ученика, погруженного в размышления, он спрашивает: “Ты помнишь совет Талмуда: “При встрече с дурным человеком нужно лишь привести его в Бет-Мидраш?” Неужто ты и впрямь считаешь, что, приведя его сюда, ты выполнишь задачу? Нет. Везде есть свой нечистый – и на рынке, и в Доме учения. И избавиться от Искусителя совсем не просто”.

Итак, вера не является панацеей. Даже истина уязвима и поддается искажениям. Где же выход? В решительном отказе от компромиссов. Может быть, найти истину – задача непосильная, однако человек способен отвергнуть ложь и лицемерие, искоренить в себе вора и обманщика. Самым страшным грехом Мендл из Коцка считал самодовольство, порожденное самообманом. Человек унижает себя не неудачами, а теми оправданиями, к которым прибегает. Лучше погибнуть, чем исказить истину – вот идея Коцка. Это суровый и бесстрашный вызов, вызов человека, рассматривающего себя в упор. Человека, не верящего в то, что, совершая благодеяние, он преподносит Богу щедрый подарок. Человека, соблюдающего Закон ради самого себя, а не для кого-нибудь другого, пусть даже Бога.


Повсюду старались во всеуслышание служить Богу и предавали Его тайком. В Коцке все было иначе. Говорили, что легче уличить любого хасида в чудовищном грехе, нежели обнаружить в коцком хасиде неукоснительное подчинение Торе.

Ученик жалуется Мендлу: “Я пришел из Рижина. Там – все ясно и просто. Я молился и знал, что молюсь. Я учился и знал – я учусь. Здесь, в Коцке, все перепуталось, все смешалось. Я измучился, рабби, я страдаю. Я не знаю, как мне быть. Ради Бога, помоги мне, чтобы я смог молиться и учиться, как раньше. Ради всего святого, помоги мне избавиться от мук”.

Рабби пристально смотрит на залитое слезами лицо ученика: “А кто сказал тебе, что Богу нужна твоя молитва и твоя учеба? Что, если Ему нужнее твои слезы и твои страдания?”

На этом уровне человеку предстоит выбор между двумя крайностями: либо стремиться к звездам, либо к гибели; безжалостная правда или губительные иллюзии; последнее воздаяние или неминуемое проклятие. Либо одно, либо другое – третьего не дано. По слову рабби из Коцка: “Середина дороги – для лошадей”. Путь человека к Богу – не царская дорога, а безлюдная тропа, проходящая по высотам, либо же по низинам. “Одной ногой я стою на седьмом небе, другая – проваливается в бездну”. Компромисс – для слабых, уступка – для трусов. “Об одном прошу вас, – обратился он к ученикам, – прежде чем стать затворником, – будьте сильными, даже если для этого вам придется противиться судьбе. И если в поисках истины вам придется противостоять Богу, что ж, да будет так!”

Однажды, в канун Симхат-Тора, рабби смотрел, как его хасиды танцуют со свитками Торы в руках. “Так не танцуют”, – сердито бросил он. Чтоб угодить ему, они начали снова, с еще большим воодушевлением. “Нет, – раздраженно буркнул он, – не так”. После нескольких безуспешных попыток хасиды замерли в ожидании, и рабби, наконец, взорвался: “Представьте себя на вершине скалы, на лезвии бритвы, а теперь танцуйте, танцуйте же, говорю вам!”

Трудно? Не имеет значения! Кто говорит, что быть человеком – значит быть благодушным и невозмутимо спокойным? Кто говорит, что быть евреем – значит примириться с собой и покориться судьбе? “Пусть сердце разорвется на куски, – бушевал он, – пусть ноша будет непосильной, пусть обрушатся небеса и земля уйдет из-под ног, – человек не должен уклоняться от своего пути”. Чем больше препятствий, тем достойнее усилие. Неважно, что на этом пути, следуя от открытия к открытию, человек сталкивается с неведомым Богом, Богом, который не уступает. Человек обязан бороться, не считаясь ни с чем. Неудивительно, что Мендл из Коцка превозносил фараона; ведь тот бросил вызов самому Богу! “Что за человек, – восхищался рабби, – он не дрогнул, когда на него обрушились несчастья, а упрямо шел своей дорогой”. Главное – принять вызов, выйти на битву, избрав противника более сильного, более могущественного, чем ты сам.

Яаков сделал это. Всю ночь он боролся с ангелом. Одержав победу, он на рассвете расстался с ангелом. Это было ошибкой: ему следовало бы догадаться, что ангел не раз еще вернется, в разных обличьях, возможно даже, в образе самого Яакова, ставшего Исраэлем – Исраэлем, который отважился бросить вызов Богу и связать с Ним свою тайну и свое имя.

Всю жизнь Мендл из Коцка вел борьбу с ангелом и мраком. Он сражался в одиночку. Один против человека, один против неба, против мертвых предков и их традиций, обременяющих память каждого из нас.

Вот почему в его историях внимание сосредоточено не на ответе, а на вопросе, на жажде, а не на средстве ее утоления, на поиске, а не на цели. Важно действие; несущественно, если оно обречено на неудачу. Для рабби из Коцка человек – это последний одинокий ратник, которому уже не на кого надеяться: “Мессия придет, но для избавления уже никого не останется”.

<...>
Дерзость он превратил в добродетель. Слепая вера раздражала его так же, как посредственность. “В аду, – сказал он, – молятся лучше, чем в раю”. Он глубоко презирал фанатиков, обивающих пороги цадиковых прихожих. “Десять праведников, – сказал он, – могли спасти Содом. Но десять мудрецов не могут просветить сонмище глупцов. Хуже того: тысяча дураков сделают ученого мужа таким же дураком, как они сами”.

Призвать к порядку его невозможно, запугать никому не под силу. Принуждение лишь побуждает рабби к дальнейшим действиям. Чем яростней на него нападают, тем неуязвимее он себя считает. Слова “риск” для него не существует. И тем хуже для тех, кто не способен понять его.

<...>
“Вопль, застывший в горле, могущественнее извергнутого, – сказал он позже. – Одни переживания можно передать словами, другие, более глубокие – молчанием, а иные ничем, даже молчанием, передать нельзя”. Ну и что? Разве переживаниями надо делиться? Их просто нужно пережить, вот и все. Разве истина должна быть явленной? Ее просто нужно искать. Вот и все. А вдруг она скрывается в печали? Зачем же искать ее в другом месте?

Здесь мы вновь возвращаемся к ключевому слову Коцка: истина. Сокровеннейшая тайна мироздания, она стоит едва ли не больше веры. В Коцке истина превратилась в навязчивую идею. Ей отдается предпочтение перед всем остальным, она заслоняет собой привычные ценности: молитву, даже ученье, не говоря уже о радости, восторге, душевном спокойствии. Человек призван познать истину, а не счастье. Человек, избранный Богом, должен в свой черед избрать Бога. Необходимо пересмотреть все заново. Все готовые ответы, все кажущиеся неизменными устои нужны лишь для того, чтобы те, кто любит спать и жить спокойно, не мучились угрызениями совести и чтобы не тратить жизнь на погоню за истиной, притворяются, будто нашли ее. Но, как говорится в Коцке, само откровение, превратившееся в привычку и видимость, становится сомнительным. Все богатства мира рабби променял бы на крупицу истины. А впрочем, какие там богатства? От этого слова его тошнит. И от вида денег тоже. Все, что блестит, для него – рвотное средство. Почести? Он презирает почести, оказываемые другим, но еще больше те, которые оказываются ему. Неудивительно, что самые обязанности рабби вызывают в нем яростное сопротивление. Закоренелый индивидуалист, он не может примириться с представлением, что человек, какое бы звание у него ни было, способен разрешить проблемы своих собратьев. Нельзя жить по доверенности: никто не сможет искать за тебя.

В тебе прячется вор, его трудно узнать, ибо он – это ты. И чтобы извергнуть вора, следует проникнуть в себя. Никто не сделает это за тебя. И никто не станет за тебя и ради тебя взывать к истине. Никто не сможет быть твоим посредником, так же, как ты не способен быть им для другого. Твои взаимоотношения с истиной – твое дело, ничье другое.

<...>
Поразительный экстатический образ, раскрывающий его своеобразную концепцию связей как с вечностью, так и со своими союзниками! От последних он требовал абсолютной преданности. Эмуна в устах Мендла означала не веру, но верность. Его приверженец должен был забыть все земные заботы и привязанности. Нельзя одновременно домогаться чувственных удовольствий и готовить себе место в раю. Нельзя одновременно тянуться и к сущности и к явленности. Совершенство не терпит ни раздробленности, ни соперничества.

<...>
Он говорил: “Бог посылает души на землю, а потом призывает их обратно, заставляя карабкаться вверх по лестнице. Вот о чем заботятся люди – о лестнице. Иные не хотят искать ее; взлетают в небо – и падают. Не беда, они будут пробовать снова и снова”.

Падения не обескураживают. Казалось, его притягивает, завораживает бездна. Мысль о том, что он может найти ответ, что ему забрезжит истина в конце пути, лишь увеличивала его страдания.

Своему другу Ицхаку-Меиру он сказал: “Проклявши змея, Господь обрек его ползать на брюхе, пресмыкаться во прахе и этим же прахом питаться. Какое странное проклятие! Змей никогда не будет голоден, разве это проклятие? Да, проклятие – и ужасное к тому же”.

Потребности, которые можно удовлетворить, жажда, которую можно утолить, не представляли для него интереса. Бог, чьи замыслы он мог понять, его не устраивал. Рабби Яакову из Радзимина, сказавшему ему, что назначение человека – самосовершенствование, он презрительно ответил: “Нет, нет, ради этого не стоит трудиться. Назначение человека – поднять небо”. Поднять так, чтобы оно стало недосягаемым. Лучше смотреть в небо, затянутое облаками, нежели видеть его в грязи у своих ног.

<...>
“Почему, обращаясь к Богу, ты называешь Его отцом? – распекает он юношу. – Кто сказал тебе, что Он – твой отец? Он сам? Если хочешь, чтобы Он был тебе отцом, заставь Его им стать”. В другой раз он ошеломил ученика, спросив: “Знаешь, где пребывает Бог?” И увидев, что тот от изумления потерял дар речи, сказал: “Бог там, куда Его впускают”.

<...>
Притча. Путник, заблудившийся в лесу, видит объятый пламенем замок. Замок пуст, думает путник. Вдруг он слышит крик: “Помогите, помогите мне, я хозяин замка”. И рабби повторяет: “Пылает замок, горит лес, и хозяин замка взывает о помощи. Что же это означает? А то, что замок обитаем, и там есть хозяин”. И рабби затрепетал, и за ним затрепетали и все присутствующие.

<...>
Мендл из Коцка, человек, чуждый своему поколению, скорее принадлежит поколению нашему. Он мог бы быть нашим современником. Его гнев – это наш гнев, наши мятежи – отголоски его мятежа.

Но образ его, увы, остается непонятным и загадочным. Коцк нельзя объяснить. Если повезет, о нем можно рассказать. Ибо Коцк – опыт, передающийся от человека к человеку: уста сомкнуты, взоры устремлены друг на друга. Вопрос, не нашедший разрешения ни во времени, ни в жизни. Коцк – не философская и не социальная доктрина, Коцк – это узкая и безлюдная тропа, начало которой упирается в конец. Коцк – это избавление от отчаяния через отчаяние. Коцк – это тюрьма, ставшая святилищем.

<...>
Богохульствовал ли Мендл из Коцка? Вряд ли это имеет значение. Ведь такие известные религиозные авторитеты, как рабби из Гера, Сохачевский Гаон, рабби из Ворке до конца сохранили ему преданность. Они несомненно верили, что, говоря с Богом по-своему, не так, как они, он тем не менее отстаивал их общую веру. Возможно, его разрыв с обществом объяснялся разочарованием иного свойства. Осознал ли он перемену, происшедшую в нем самом? Раньше он боялся, что никогда не найдет истину, теперь страшился, что уже нашел ее.

Итак, выхода не было. Человека всюду подстерегает страх. Что связывает человека с Богом и людей друг с другом? Страх. Людской страх Богу нужнее, чем любовь. И Мендл из Коцка протестует. “Если это и есть жизнь, то она мне не нужна; я пройду по ней посторонним. Если человек таков, стоит ли спасать его”?

<...>
Так или иначе, благодаря Менахему-Мендлу из Коцка мы знаем, что человек может опьяняться Богом, может принести Ему в дар свою душу и разум. Что человек может впадать в безумие в Боге и для Бога.

Вот последние его слова: “Наконец-то я встречусь с Ним лицом к лицу”.

Нам неведомо – и никогда не откроется эта тайна: что звучало в этих словах – древняя ярость или обновленный вызов. В конечном итоге, Мендл из Коцка был обречен собеседовать с одним-единственным Существом. И история Коцка есть запись этого диалога – повесть, пылающая, как замок, как лесная чащоба. Но благодаря Коцку мы слышим голос и сознаем, что замок не пустует, что человеческая история обитаема; что в ней присутствует кто-то, взывающий к нам.

Эли Визель. Души в огне.