Испания проездом; путевой дневник. Херес. Semana Santa.


За пять часов пути пейзаж изменился до неузнаваемости - земля из терракотовой сделалась совершенно серой, а дома, прежде кирпичные или бурые, побелели. Горы сменились холмами, зелень стала мягче, и вдоль дороги из Севильи в Херес побежали высокие камыши, хотя воды еще и не было видно. Цветовая гамма преобразилась совершенно, да и неудивительно - мы ехали по направлению к океану.

Вплоть до прибытия в Херес я рассматривала Испанию с вполне дружелюбным интересом, в котором явно ощущалось некоторое недоумение виннипухова Тигры, отведавшего меда: спасибо, конечно, но боюсь, что это что-то не то. И только приехав в Херес, я сразу же поняла, почему всю жизнь так хотела попасть в Андалусию, и обнаружила, наконец, что же все-таки в Испании любят тигры.



Рассказывать об этом городе, а тем более его фотографировать - крайне неблагодарное занятие. Бывают такие люди, чаще всего женщины - казалось бы, незаметна, немолода и некрасива, казалось бы, не очень умна и образованием не сверкает, но так необыкновенно мила, что это невероятное обаяние, растворяющее сердце, пропустить невозможно. И с первого же взгляда этих ясных глаз все успокаивается и становится на свои места, и понимаешь - все будет хорошо, все уже хорошо.

Так и Херес, не блистающий никакими особенными красотами и видами, но в чем-то глубинном родственный Иерусалиму, оставляет в памяти спокойное и нежное чувство - это просто еще одно из немногих мест на земле, где стоило бы жить, где стоило бы провести длинную счастливую жизнь, полную неба, музыки и цветущих апельсинов.

К процессиям Страстной недели ваша покорнейшая изначально отнеслась с некоторым подозрением - ведь ходынка, должно быть, толпа и вообще то, что в Израиле называется емким словом балаган.

В Теруэле мои предположения частично подтвердились. По площади бегали подростки в фиолетовых плащах, били в барабаны, трубили в трубы и вообще, что называется, enjoyed themselves. Все это развлечение показалось мне весьма и весьма неуместным для Страстной, но я решила воздержаться от оценок там, где дело касается незнакомой мне культуры. Что я, в конце концов, в этом понимаю с первого взгляда?

В Кордове я увидела уже не репетицию, но саму процессию, которая выглядела очень торжественно и, я бы сказала, декоративно. Носилки, роскошно украшенные золотом и синим бархатом, были усыпаны цветами и заставлены пылающими во тьме сотнями свеч, ночные барабаны пробуждали в душе что-то экстатическое, первобытное и жуткое, но вот только какое все это имело касательство к Страстям Христовым? Очень возможно, что имело, но какое?

Самым же удручающим в Кордове была публика - гуляющая, лузгающая семечки. Мостовая была так густо покрыта шелухой, что поневоле вспоминались рассказы о Петрограде 1918 г., который, говорят, был усыпан никем не убиравшейся шелухой как снегом. Люди пришли поглазеть.

Севильской процессии я толком и не видала, потому что сама подготовка к ней - наглухо перекрытый центр, плотно стоящая толпа, переполненные пивные, из которых вываливался и снова вваливался полупьяный народ - наводила на мысли о такси. Таксист слушал репортаж с места событий, как две капли воды похожий на трансляцию футбольного матча.

К сожалению, в Гранаде от процессии скрыться не удалось, и пришлось остаться, наблюдая ее от начала и до конца.
Дело даже не в том, что и одежды участников, и украшения носилок были преувеличенно роскошными, не в участии каких-то крупных чинов, на которые у меня стойкая аллергия в любых странах мира, не в ужасающем реве военных оркестров, не в лузгании семечек - дело было в том, что и для участников процессии, и для зрителей происходящее явно и откровенно было развлечением и весельем.

За пару недель до отъезда в Испанию я задала вопрос в русско-испанском сообществе о том, куда бы стоило пойти, чтобы послушать фламенко в Андалусии, а мне ответили, что и без того во время Semana Santa мне развлечений в Испании хватит - все будут праздновать Страстную неделю...

Погодите-ка...
...праздновать?!


И вот, глядя на пышную и веселую процессию празднующих, я вспомнила страшное.
Я вспомнила легенду о Великом Инквизиторе.

Нет, не ловите меня за руку - не потому, что процессия была католической, а г-н Достоевский страдал некоторыми странностями по этой части, нет. Я ее и тогда вспоминаю, когда вижу физиономию Путина в первых рядах прихожан.

А потому, что окажись среди нас в тот вечер Тот, Чьи страсти празднует сегодня развеселая толпа...
Я лучше помолчу.

Все это, друзья мои, было затянувшейся присказкой. А настоящая сказка началась как раз в Хересе. Вот послушайте:





Улицу, ведущую от вокзала к гостинице, внезапно пересекла вереница людей в черном, без всяких дудок и барабанов тихо шагавших по ледяной булыжной мостовой, многие из них босиком. Они шли неплотным потоком, и в разных местах процессию туда и обратно переходили прохожие. По сторонам дороги стояли люди - тоже неплотно - стояли и говорили между собой. Лица их были серьезны, но не напыщенны.

Не сразу осознав, что происходит и в чем дело, я тут же почувствовала, что в поведении и стоящих, и идущих есть что-то необычное. И очень нескоро я поняла: идущие не говорили вообще, стоящие говорили шепотом. Над зрителями поднимался ровный тихий гул, как пар от дыхания в морозном воздухе, но шел он от сотен человек.

Я опустила глаза, ища шелуху от семечек. Мостовая была покрыта легкими апельсиновыми цветами, они осыпались прямо под ноги беззвучно шагающим босым серьезным людям, несущим тяжелые кресты с надписью Amor Sacrificio, глубоко врезающиеся в плечи.

Той же ночью процессия еще сильнее поразила меня величественной красотой, глубиной и целомудренной подлинностью происходящего. На улицы вышел, должно быть, весь город, но не было ни тесноты, ни давки, ни шума. Из любой точки города можно было с легкостью попасть в любую точку, процессию можно было пересекать, обгонять и сопровождать совершенно свободно. Все это и делали, но вот какая штука: весь город, шедший по улицам, говорил шепотом, дети не бегали, не шалили, а иногда и говорили родителям "Шш!", прижимая ко рту не указательный палец, как мы привыкли, а всю ладонь.

И видно было, что никто не пришел в зоопарк или на демонстрацию, но и постные мины никто не строил. Люди пришли к процессии, чтобы просто побыть с идущими, побыть в том смысле, который вкладывают в слова, пожимая руку друга: приходи, побудь со мною. И весь город был с ними.

Над процессией плыла простая статуя Пресвятой Девы на носилках, покрытых ковром из белых роз, ее несли пятеро в черном спереди и пятеро сзади. Черный плащ ниспадал, шлейфом покрывая носилки, над головой реял скромный жестяной веночек со звездами, а в руках Она сжимала терн, протягивая его: смотрите!

...А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел...

Процессия подошла к зданию пенья "La Buleria", где на балконе ждал человек, и остановилась. А он простер руки к Богородице в резком и отчаянном жесте и возопил: "Madre mia!"

Закончились saeta и его, и вышедшей вслед за ним немолодой дамы, осенившей себя крестом и поцеловавшей пальцы, и процессия пошла дальше. Каждые несколько десятков метров она останавливалась, и один из идущих произносил: "Santa Maria!" - и голоса заканчивали молитву. Сказала и я: "Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородице, надеющиеся на Тя да не погибнем..."

Сказала потому, что и эти босые люди с крестами, которые они носили к тому времени почти сутки по ледяным мостовым ночного города, и эти зрители, говорившие на обочинах шепотом - сказала потому, что все они были мне единоверцами.

А теперь расскажите мне о том, что у них благодати нет.





А наутро город делал вид, что решительно ничего между нами не случилось, и все описанное мне привиделось, только балконы были по-прежнему затянуты красным да забытый кем-то букет висел на решетке собора Сан Мигель под апельсиновым деревом.