Лебединая стая.
— Видите в окно вон эту горку? — Я взглянул: за окном опять горела яркая звезда над домиком астронома. — Вот из-за этой горки они пришли. И много же их было! Большевики, — он сказал было «наши», но поправился, быстро посмотрев на хохлушку, — большевики уходили по Сухумскому шоссе, а они вдогонку — бах, бах! Словно леший в горах охает...

Бурачек помолчал, потом опять начал рассказывать.

— Прогнали красных, — и сколько же их тогда положили, страсть господня! — и стали свои порядки наводить. Освобождение началось. Сначала матросов постращали. Те сдуру и остались: наше дело, говорят, на воде, мы и с кадетами жить станем... Ну, все как следует, по-хорошему: выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом подведут к краю и из револьверов поодиночке. А потом сейчас в канаву. Так, верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на том месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было.


— И все в спину, — со вздохом присовокупила хохлушка. — Они стоят, а офицер один, молодой совсем хлопчик, сейчас из револьвера щелк! — он и летит в яму... Тысячи полторы перебили...

Старший сын улыбнулся и ласково посмотрел на меня.

— Разрывными пулями тоже били... Дум-дум... Если в загылок ударит, полчерепа своротит. Одному своротит, а другие глядят, ждут. Что-то отдельное!

— Добро управились, — снова продолжал Бурачек. — Только пошел после этого такой смрад, что хоть из города уходи. Известно, жара, засыпали неглубоко. Пришлось всем жителям прошение подавать, чтобы позволили выкопать и в другое место переложить. А комендант: а мне что, говорит, хоть студень из них варите. Стали их тогда из земли поднимать да на кладбище.

— Гы, гы, гы!.. — вдруг захохотал младший, Павлик.
— Ты чего это? — строго заметила мать.

— А как же мама, чудно мне очень: лежит это он на кладбище и думает: «А где же у меня полчерепа, например... Гы, гы!»

Бурачек цыкнул на сына и продолжал:
— Освободили и порядки навели. Жить совсем хорошо стало. Одного не возьму в толк: отчего бы это? Конечно, мы люди необразованные, интеллигенских дел не понимаем, а только ни к чему теперь приступу нет. На базар пойдешь, — и то тебя либо по морде, либо, нагайкой. Купить ничего не купишь, потому дорого, а паспорт показывай Ты, может, зеленый, говорят; а нет паспорта, сейчас тебя в комендантское, да по тому месту, откуда ноги растут. Намедни сына моего младшего, Павлика этого самого, около ворот сгребли: подавай паспорт! Уж какой у мальчугана паспорт. Отвели на станцию да так шомполами обработали, аж вся спина словно чугунная стала...

Павлик согласился:
— Добро почистили.

— Ну. Да, положим,— скромно добавил он, — после того добровольцу тому, кадету, тоже хорошо досталось, бить который меня велел. Встретили его ребята в потемках да камнями. Солдат был с ним, убежал. А самого его поутру в канавке около «кукушки» нашли — вместо головы, говядина, а в рот д...ма напихали.

Павлик умолк, потом запел вполголоса. И тут. я впервые услышал песенку, единственную, сочиненную за нашу революцию, настоящую народную песенку:

Красное яблочко наливается,
Красная Армия вперед подвигается

Павлик пел и как-то очень уж откровенно посматривал на нас с женой своими смелыми, серыми глазами: Все молчали.

Красное яблочко, куда котишься
В Новороссийск попадешь — не воротишься.

— Павлик, — строго окрикнула его мать. Тот только глазами на нее засверкал и продолжал дальше уже полным голосом:

Прапорщик, прапорщик, зачем ты женишься?
Когда придут большевики, куда ты денешься? .

Бурачек с улыбкой посмотрел на нас:
— Вы уж простите; дитя, не понимает,

— Нехорошо Павел, — остановил он сына.— Может ктов окно услыхал. Добровольцы нам свободу дали, а ты чего распелся!..

Потом опять обратился ко мне:

- Вы вот люди интеллигентные, за границей жили, учились. Объясните мне, пожалуйста, не пойму я: хлопчик мой старший, вот он сидит, — в политехникум.е в Екатеринодаре учился. Как пришли добровольцы, я его послал туда с матерью, чтобы опять, значит, зачислили, а директор ихний новый и говорит: идите, говорит, к большевикам, пускай они для вас свои политехникумы открывают, красные... Какие это красные политехникумы бывают?

Горячо вступилась хохлушка; даже щеки у нее зарделись, и глаза вспыхнули.

— Да еще что кажет: сыну твоему восемнадцать по бумагам исполнилось. Его в армию надо, а не учить... Через месяц, кажет, мобилизация; гляди: чтобы к зеленым не ушел, а то с тебя шкуру спустят... Так вместо политехникума на. табачной фабрике в конторе служит; хлопчик способный; лучше всех учился.

— Ладно, мать, — остановил ее Бурачек. — Раскудахталась... Людям покой надо дать... Приятно почивать на новом месте

Бурачки один за другим протянули нам руки.

Г. Я. Виллиам. Побежденные.